Часть 8

Вот и долгожданный Петербург, город литературной славы Салтыкова, о котором он писал писателю П.Д.Боборыкину:"Без провинции у меня не было бы и половины материала, которым я живу как писатель. Но работается мне лучше всего здесь, в Петербурге. Только этот город подхлестывает мысль, заставляет уходить в себя, сосредотачивает замыслы, питает охоту к перу".

В "Отечественных записках" напечатали последние очерки "Писем из провинции", в которых автор сконцентрировал всю силу своей сатиры, направив ее против тех, кто много говорил о крестьянской реформе, а практически делал все, чтобы окончательно разорить "сиволапового мужика". "Но, загляните в наши деревни, в крестьянские избы и дворы… не пролетарий ли тот мужик, для которого вопрос о лишней полукопейке на фунт соли составляет предмет мучительных раздумий… невозможно ни на минуту усомниться, что русский мужик беден действительно, беден всеми видами бедности, какие только возможно себе представить, и - что всего хуже, - беден сознанием своей бедности !"

В девятом "Письме" Салтыков отмечал: "Как хотите, а в каждом человеке есть зародыш совести. Совесть эта может бездействовать только до тех пор, покуда не выступает вперед анализ, а вместе с ним и сознательность. Главная заслуга сознательности в том и заключается, что она делает невозможными медные лбы, пробуждает в человеке совесть, заставляет его если не влезать в кожу других (что для многих уже роскошь), то, по крайней мере, понимать, что польза общая не есть что-либо совершенно чуждое пользе личной, и соображать свои действия таким образом, чтоб эти два понятия не расходились в диаметрально противоположные стороны. Покуда в жизни царствует бессознательность, до тех пор, наряду с нею, будет царствовать и бессовестность…"

Значимым событием в русской литературе стал выход отдельным изданием в 1870 году книга Н.Щедрина "Истории одного города". В предисловии автор сказал: "Я же, благодаря своему создателю , могу каждое свое сочинение объяснить, против чего они направлены, и доказать, что они направлены против тех проявлений произвола и дикости, которые каждому честному человеку претят".

Критики по гениальности автора "Истории одного города" сравнивали с Л. Толстым, Тургеневым, Гончаровым и Островским.

Тургенев писал об "Истории": "В Салтыкове есть что-то Свифтовское; этот серьезный и наводящий ужас комизм, этот реализм, трезвый в своей ясности среди самой дикой игры воображения, и сверх всего этот непоколебимый здравый смысл, я готов сказать даже - эта сдержанность, - сохраняемые, несмотря на стремительность и преувеличения формы. Я видел, как слушатели смеялись до судорог при чтении некоторых очерков Салтыкова. Было что-то почти страшное в этом смехе, потому что публика, смеясь, в то же самое время чувствовала, как бич хлестал ее самое. Повторяю, «Историю одного города» нельзя перевести полностью, но я думаю, что можно выбрать несколько типов городничих, которые проходят в ней пред взором читателя, и что и этой выборки будет достаточно, чтобы дать понятие иностранцам об интересе, какой возбудила в России эта странная и замечательная книга, представляющая в форме, по необходимости аллегорической, к несчастию, слишком верную картину русской истории. В особенности я хотел бы обратить внимание на очерк о городничем Угрюм-Бурчееве, в лице которого все узнали злобный и отталкивающий облик Аракчеева, всесильного любимца Александра I в последние годы его царствования".

Салтыков в противовес сатирикам-иделистам считал "… что единственно плодотворная почва для сатиры есть почва народная, ибо ее только можно назвать общественной и истинном и действительном значении этого слова. Чем далее проникает сатирик в глубины этой жизни, тем весче становится его слово, тем яснее рисуется его задача, тем неоспоримее выступает наружу значение нашей деятельности. Дело будет слышаться в его речи, то кровное человеческое дело, которое, затрагивая самые живые струны человеческого существа, нередко возвышается до героизма даже весьма обыкновенного человека".

За литературной работой семейная жизнь Салтыкова отошла на задний план. Елизавета Аполлоновна вела светский образ жизни и мало интересовалась делами мужа. "У моей жены идеалы не весьма требовательные, - иронизировал Михаил Евграфович, - часть дня (большую) в магазине просидеть, потом домой с гостями прийти и чтобы дома в одной комнате было много-много изюма, в другой много-много винных ягод, в третьей – много-много конфет, а в четвертой – чай и кофе. И она ходит по комнатам и всех потчует, а по временам заходит в будуар и переодевается"

Возраст Михаил Евграфович перевалил за сорок пять, но мечты о детях не оставляли его. 1 февраля 1872 года Елизавета Аполлоновна родила "прелестнейшего ребенка в мире" – Константина. Н.К.Михайловский вспоминал: "Когда у Салтыкова родился первый ребенок суровый сатирик до забавности сиял от радости… Со свойственным ему юмором он рассказывал о сыне. Это было забавно и вместе с тем трогательно. Нельзя было не заражаться весельем этого человека с нахмуренным лбом, грубым голосом и упорными глазами, к которому веселье, казалось бы, так не шло и который так редко веселился. И не скоро привык Салтыков к новому счастью…" Затем родилась погодок - девочка, названная в честь жены  - Елизаветой.

Радость от рождения детей омрачалась отношениями Михаила Евграфовича с братьями Дмитрием и Сергеем, с которым он владели на паях имением Заозерье в Ярославской губернии Угличского уезда. Сергей Евграфович, злоупотребляя алкоголем, довел имение почти до разорения. После смерти Сергея, Дмитрий Евграфович прилагал все силы, чтобы ограничить долю Михаила в наследстве. Он пишет матери о поведении Дмитрия: "… этот человек не может говорить резонно, а руководствуется только наклонностью к кляузам. Всякое дело, которое можно было бы в двух словах разрешить, он как бы нарочно старается расплодить до бесконечности. Я положительно слишком болезненен, чтобы выносить это. Не один я – все знают, что связываться с ним несносно, и все избегают его… Ужели, наконец, не противно это лицемерие, эта вечная маска, надевши которую этот человек одною рукою богу молится, а другою делает всякие кляузы?".Затем Михаил Евграфович добавит, что "злой дух, обитающий в Дмитрие Евграфовиче, неутомим, и, вероятно, отравит остаток моей жизни". Мораль брата полностью будет соответствовать персонажу романа – Иудушке Головлеву.

Ольга Михайловна помирила братьев. Дмитрию она писала: "Вероятно, ты беспрепятственно подпишешь, а за честь уплаты Михаилом я стою, общая ваша мать, за него порукою, что он честно удовлетворит всех, ибо крепко держится добрых правил честного своего имя оставить детям о себе".

Волокита с имением, изнуряющий труд в редакции "Отечественных записок", ночные игры в карты не прибавляли здоровья Михаилу Евграфовичу. К этому же, обострился застарелый ревматизм и порок сердца, приобретенные во время работы в Вятке. Матери он писал в октябре 1873 года: "Дело о наследстве совершенно отбило меня от работы. Сверх того, я постоянно чувствую себя дурно, так что постоянно лечусь. Не знаю, как еще умею поддерживаться. Усталость, уныние, болезнь, все вместе соединилось… Хорошо, что хоть дома-то у меня все спокойно; может быть, это и дает мне силу".

Болезнь сердца, нервозность, вспыльчивость, апатия доводили Салтыкова до отвращения любым занятием, в том числе и литературой. Как только болезнь отпустила, он наверстывал упущенное, написав "Рассказ о Дерунове", "Кузина Машенька" и другие.

Декабрьское известие о смерти матери, опоздание на ее похороны, простуда в дороге, натянутые отношения с женой резко ухудшили здоровье Михаила Евграфовича. С большими опасениями, консилиум врачей разрешил ему выехать на лечение ваннами в Европу. Из-за обострившегося ревматизма, первую остановку пришлось сделал в Баден-Бадене, где почти две недели провел в постели. Как только полегчало Михаил Евграфович стал выходить на прогулки и увидел "… русских откормленных идиотов", которые воздерживались от знакомства с ним. Даже знакомый писатель В.А.Соллогуб не навестил больного. Правда, министр иностранных дел России князь А.М.Горчаков и священник местной церкви не отказывались от общения с ним.

Н.А.Некрасову Салтыков писал: "Такого совершеннейшего сборища всесветных хлыщей я до сих пор еще не видел и вынес из Бадена еще более глубокую ненависть к так называемому русскому культурному слою, честь которую я питал, живя в России. В России я был знаком с только с обрывками этого слоя, обрывками, живущими уединенно и не показывающимися  на улице. В Бадене я увидел целый букет людей, довольных своей праздностью, глупостью, чванливостью". Баденские наблюдения Михаил Евграфович описал в рассказе "Семейный суд" и в цикле "Культурные люди".

Исчерпав возможности лечения в Бадене, Салтыков переехал в Париж. Здесь он осмотрел множество достопримечательностей и познакомился с писателями: Э.Гонкуром, Флобером, Золя, о котором сделал заметку в дорожной тетради: "Золя порядочный – только уж очень беден и забит. Прочие хлыщи". В Буживале Михаил Евграфович неоднократно встречался с И.С.Тургеневым. Писатели много говорили о будущем России, путях развития литературы и о многом другом, волнующем их мятежные души.

Позже, в одном из писем Иван Сергеевич поддержал усомнившегося писателя в своем предназначении: "Кто возбуждает ненависть, тот возбуждает и любовь. Будь Вы просто потомственный дворянин M. E. Салтыков — ничего бы этого не было. Но Вы Салтыков-Щедрин, писатель, которому суждено было провести глубокий след в нашей литературе, - вот Вас и ненавидят - и любят, смотря кто. И в этом результат Вашей жизни, и Вы можете быть им довольны".

Лечение в Ницце зимой 1875 года заметного улучшения в состоянии Салтыкова не внесло. Жил он уединенно, настроение колебалось от раздражительности до относительного спокойствия. В раздражении он писал Некрасову: "… И везде виллы, в коих сукины дети живут. Это беспредельное блаженство сукиных детей, их роскошь, экипажи, платья дам – ужасно много портит крови. И все эти хлыщи здесь как дома, я один как-то особняком. Не умею я сближаться, хотя многие здесь меня спрашивают, прост "показать". Конечно, это тем и кончается, что "посмотрят", но вряд ли кому охота со мной знакомиться. Даже хозяйка говорит: какой вы угрюмый… В мае непременно в Россию приеду. Лучше в Витеневе. Ежели умирать, так там".

Несмотря на болезнь, расстроенные нервы, Михаил Евграфович в Ницце пишет рассказ "По-родственному" и приступил к написанию своего знаменитого романа "Господа Головлевы". В начале апреля 1876 года он дал знать Некрасову:"Я еще хорошенько и сам не наметил моментов развития, а тема в том состоит, что все кругом Иудушки померли, и никто не хочет с ним жить, потому что страшно праха, который его наполняет. Таким образом он делается выморочным человеком".

В письме критику Е.И.Уткину писатель уточнил фабулу романа, в котором попытается "спасти идеал своего исследования, как неотъемлемого права всякого человека, и обратиться к тем современным "основам", во имя которых эта основа попирается… Я обратился к семье, к собственности, к государству и дал понять, что в наличности ничего этого уже нет. Что, стало быть, принципы, во имя которых стесняется свобода, уже не суть принципы даже для тех, которые ими пользуются… На принцип семейственности написаны мною "Головлевы". Роман - это яркая, полномасштабная сатирическая картина краха, разложения и распада дворянства после отмены крепостного права в России.

Однако несмотря на трагикомедийый сюжет романа, в нем просматривается и вера в будущее. "Бывают минуты, - отмечал писатель, - когда человек дотоле существовал, вдруг начинает понимать, что он не только воистину живет, но что в его жизни есть даже какая-то язва…действие такого внезапного откровения, будучи для всех одинаково мучительным, в дальнейших практических результатах видоизменяется смотря по индивидуальным темпераментам. Одних сознание обновляет, воодушевляет решимостью начать новую жизнь на новых основаниях; на других оно отражается лишь преходящею болью, которая не произведет в будущем никакого перелома к лучшему, но в настоящем высказывается даже болезненное, нежели в том случае, когда встревоженной совести, вследствие принятых решений, все-таки представляются хоть некоторые просветы в будущем".

Сатирик писал П. В. Анненкову 25 ноября 1876 года: «Тяжело жить современному русскому человеку и даже несколько стыдно. Впрочем, стыдно еще не многим, а большинство даже людей так называемой культуры просто без стыда живет. Пробуждение стыда есть самая в настоящее время благодарная тема для литературной разработки, и я стараюсь, по возможности, трогать ее».

С 1869 года Салтыков начинает публикацию первых сказок: "Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил", "Дикий помещик", "Бедный волк", "Верный Трезор", "Премудрый пескарь", "Коняга"и др. В них сатирически, в форме аллегорий, показана российская непобедимая бюрократия, уходящий в прошлое помещичий быт, "генералы", эти "злокачественные" опухоли, существующие за счет народа. В "Коняге" автор пишет: "Коняга лежит на дороге и тяжко дремлет. Мужичок только что выпряг его и пустил покормиться. Но Коняге не до корма. Полоска выбралась трудная, с камешком: в великую силу они с мужичком ее одолели.. Коняга – обыкновенный мужичий живот, замученный, побитый, узкогрудый, с выпяченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми ногами… Дремлет ли Коняга или помирает – нельзя угадать. Он и пожаловаться не может, что все нутро у него от зноя да от кровавой натуги сожгло. И в этой утехе бог бессловесной животине отказал…"

 

Часть 9

8 января 1878 года по новому стилю скончался редактора "Отечественных записок" Николай Алексеевич Некрасов. Приказом министра внутренних дел на его место утвердили М.Е.Салтыкова. Однако это не означало, что надзор за журналом со стороны цензоров и полиции сняли. Вскоре редактор получил от министра внутренних дел предостережение за то, что "обнаруживает вредное направление, предавая осмеянию и стараясь выставить в ненавистном свете существующий общественный, гражданский и экономический строй как у нас, так и в других европейских государствах, что наряду с этим не скрывает он своих симпатий к крайним социалистическим доктринам и что между прочим в книжке его за январь текущего года помещена статья за подписью Н.Николадзе, содержащая восхваление одного из французских коммунаров…"

Предостережение породило слухи в Петербурге, будто бы, Салтыкова сослали то ли в Тифлис, то ли в Пермскую губернию, а некоторые газеты писали, что его видели в Одессе. Писатель через газету "Новости" дал опровержение слухам и домыслам.

Физические силы пятидесятивосьмилетнего Михаила Евграфовича таяли, болезнь брала свое. 20 января он писал публицисту Н.К.Михайловскому: "Что касается до меня, то со мной делается нечто странное. Кашель меньше, а слабость ужасная. Шатает. Вообще, доживаю свой век. Вчера был Боткин: молоко приказал пить, а я терпеть его не могу. И еще говорит: меньше курите, а я люблю курить. Как умный человек, он, однако ж, не прибавил: меньше волнуйтесь. Впрочем, я уж и не волнуюсь, а просто до крайности все опостылело. Работать охоты нет… Нестерпимо, нестерпимо болен, силы угасают… Да к тому же беспрестанно болеют жена и дети… Для меня этот год вполне черный". Для поправки здоровья семейство Салтыковых выехало в Баден-Баден.

На курорте глава семьи чувствовал себя ужасно; тоска петербургской квартире и рабочему кабинету парализовывала. Главное, ему не давало покоя судьба журнала и манера дальнейшего изложения своих работ, которые вызвали гнев цензоров, критиков и министра внутренних дел. Если с журналом можно было что-то решить, то на сделку с своей совестью Михаил Евграфович идти не собирался и продолжит писать так, как его пером управляет душа.

Салтыков требовал от сотрудников журнала полной отдачи сил ради дела, но многие из них имели другое мнение. В силу этого, он сообщал весной 1884 года писателю И.И.Ясинскому: "… Положение мое поистине драматическое. Все главные сотрудники рассеяны, и я с великим трудом устраиваюсь. Прибавьте к этому неизлечимую болезнь и старческий упадок сил, и Вы получите понятие о моем каторжном существовании. А вдобавок и цензура терзает: из февральской книжки вынула мои сказки".

Чтобы сглаживать конфликты с цензорами, редактор изымал из журнала свои сказки, но читатели требовали новых произведений, для которых язык автора был доступным и понятным.

30 апреля 1884 года "Правительственный вестник" опубликовал постановление о закрытии "Отечественных записок": "… некоторые органы нашей периодической печати несут на себе тяжелую ответственность за удручающие общество события последних лет… Присутствие значительного числа лиц с преступными намерениями в редакции "Отечественных записок" не покажется случайным ни для кого, кто следит за направлением этого журнала, внесшего немало смуты в сознание известной части общества правительство не может допустить дальнейшее существования… Совещание министров постановило: "Прекратить вовсе…" Среди министров, подписавших постановление, был Д.А.Толстой и К.П.Победоносцев.

Радикальная мера вызвала у Салтыкова путаницу мыслей, опустошение души, боль за Отечество. В средине мая он с горечью пишет П.В.Анненкову: "Вот какой казус со мной случился. Сидел я, больной, в своем углу и пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И все это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публичным всероссийским дураком. И Пошехонье теперь думу думает: так вон он каков!.. Обидно следующее: человека со связанными руками бьют, а Пошехонцы разиня рот смотрят и думают: однако, как же его не бить! Ведь он – вон какой! Неужели я, больной, издыхающий, переживу эту галиматью… Вообще хорошая будет страничка для моей биографии. Столько я за две недели пережил, сколько в целые годы не переживал".

Закрытие журнала, основанного еще Пушкиным, для читателей прошло незаметно. "… мне казалось, - писал Михаил Евграфович Анненкову, - что эта отвлеченная персона тоже меня любит… Я даже убежден, что если меня запереть наглухо, оставив в мое распоряжение только "читателя", я был бы вполне счастлив, даже счастливее, нежели в обществе людей… Теперь у меня все отняли… О читателе скажу Вам, что хотя страстно его люблю, но это не мешает мне понимать, что он великий подлец… Одно стремление всюду: уставиться лбом в стену и в этом положении замереть".

Оставшись вне литературы, Салтыков задумался о будущем своих детей, тем более, что "Елизавета Аполлоновна не крепка здоровьем, да и беспорядочна и неосторожна. Вот будет ужас, ежели попадут птенцы в передел к родственниками… Просто страшно делается, не за себя, - мертвое тело и страшиться нечего, - а за детей. Ведь им жить придется, а как?.." Страшило писателя и то, что он "исписался" и не создаст новых литературных образов. Для настоящего писателя – это крах жизни.

В состоянии разлада нервной системы и обострившегося порока сердца, в июне 1884 года жена отвезла Михаила Евграфовича на дачу под Петербург. Вначале стояла хорошая погода, но потом похолодало, зачастили дожди. Болезнь же требовала тепла и сухости. Больной сделал запись: "Другие летом воскресают, а я до того дошел, что ноги не ходят, руки не пишут, голова не думает…Какая ужасная старость! Как хотите, а есть в моей судьбе что-то трагическое!"

На даче Салтыкова посетил редактор газеты "Русские ведомости" В.М.Соболевский с предложением сотрудничества. Однако оно не состоялось, т.к. газета находилась под пристальным вниманием цензуры, а щедринские сатирические "Пестрые письма", готовящиеся к печати, могли ускорить ее закрытие. Так, в четвертом "Пестром письме", говорилось о жизни вдовы корнета Арины Михайловны Оконцевой, но вместе с тем был затронут вопрос законодательства в России: "…Законы хоть и есть, да сумнительные; ни – то следует их исполнять, ни – то не следует; правители есть, да словно в отлучке… Насчет правителей вы напрасно беспокоитесь: у нас их даже в излишестве. Только вот к центру никак не могут попасть – это так!" Подобными были и другие "письма".

Чтобы не навредить Соболевскому, автору пришлось обратиться в альманах "Вестник Европы", который согласился выпустить миниатюры. Но, как говорится, они оказались "не ко двору" По инициативе министра внутренних дел России Д.А.Толстого, увидевшего, якобы, себя в одной из них, "Вестник" чудом избежал закрытия.

В преддверии Нового, 1885 года, Салтыков подвел итог уходящего года, который был: "… жестокий без резонанса, безалаберный, глупый. Кроме злобы, бесплодно мечущейся и выражающийся в самых необдуманных предприятиях, ничего не видно. К величайшему сожалению, с наступлением старости чувство не притупляется во мне, а делается более и более восприимчивым. Никогда я такой глубокой боли не испытывал – просто не знаешь, где место найти. Хотелось бы спрятаться куда-нибудь, ничего не видеть, все забыть, да не знаю, куда деться. Хлопочу какой-нибудь угол подальше найти, чтобы зарыться туда. И самому быть забытому и обо всем забыть. Хорошо бы водку начать пить, да боюсь – мучительно".

Не закончив "Пестрых писем", у Салтыкова началось обострение болезней. Врачи советовали поехать на лечение в Европу. Куда поедешь? Дрожат руки и ноги, а одышка не дает сделать и шагу. Отправив жену с детьми на грязи в германский Бад-Эльстер, Михаил Евграфович после осмотра доктором Н.А.Белоголовым, в сопровождении доктора Руссова, поехал в село Дмитрюково к своему давнему приятелю А.М.Унковскому. Здесь, в глуши, в состоянии душевного покоя, Салтыков провел три благодатных дня, но организм требовал лечения. Пришлось ехать в Германию к семье. С трудом доехав к семье в Эльстер, Михаил Евграфович отправил грустное письмо Елисееву: "… Теряю память слов, и так как за мной никакого ухода нет, то погибаю самым паскудным образом. Об одном молю судьбу: воротиться домой. Болел я с февраля: началось зрением и общим нервным расстройством. И что дальше, то хуже. Затем еще скарлатина Кости  еще подбавила; затем начались сборы за границу, предмет моей ненависти, потому что мне прежде всего нужен покой. А доктора в этом-то и видят покой, чтобы меня как сукина сына перевозили. Поезжайте, отдохните – только и слов. Вот и отдыхаю".

Дождавшись окончания курса лечения детей, с еще большей тревогой и опасениями, Михаил Евграфович отправился в Висбаден к доктору Н.А.Белоголовому – последней надежде на выздоровление. Осмотрев пациента он заключил: "В этом развинченном организме не было ни одного органа нормального, и воистину приходилось удивляться, его живучести: сложный сердечный порок, стародавний бронхит, заставлявший подозревать расширение дыхательных путей, хроническое поражение печени и почек, частые кишечные катары и т.п." Особенно удивило то, что серьезные болезни не отразились на его мозге, его способности анализировать и сочинять. Вот только руки не слушались хозяина…

Жена с детьми собралась ехать во Францию на морские купания. Здоровье мужа не позволило решиться на такой шаг. Они уехали, а он остался в пансионате под присмотром доктора, уговорившего на время оставить сочинительство и другую умственную работу.

В тихой обстановке Михаил Евграфович провел месяц. Благодаря лечению и заботам доктора, его здоровье улучшилось. Вместе с семьей, вернувшейся с моря, поехал в Петербург. Белоголовый записал: "… вглядываясь в этого человека, можно было легко заметить, что столь щедро одарившая его природа дала ему и прекрасное сердце и весьма деликатную нравственную организацию, и только продолжительная болезнь да семейные невзгоды сделали то, что на фоне головлевской наследственности развился такой дикий и грубый человек, каким представлялся Салтыков для лиц, мало знавших его".

Наступило лето 1886 года. Как обычно, врачи советовали Михаилу Евграфовичу сменить обстановку, успокоиться и меньше работать. Лето он провел вначале под Петербургом, а затем в Финляндии. Из "отдыха" он сделал вывод: "Меня может вылечить только самоубийство". В светлые промежутки от болезни писатель брался за перо. Сатира его становилась все более беспощаднее и острее. В июле он закончил два последних "Пестрых письма". В девятом говорилось: "Пестрое время, пестрые люди. Оттого и жить трудно стало: не на кого положиться, не во что верить; везде шатание, пустодушие, пестрота… Дурное, спутанное время. Проворовались людишки, остатки совести потеряли. Общий признак, по которому можно отличить пестрых людей, состоит в том, что они совесть свою до дыр износили. А взамен совести выросло у них во рту по два языка, и оба лгут, иногда по очереди, а иногда – это постыднее – оба зараз… Всем они в течение своей жизни были: и поборником ежовой рукавицы, и либералами, и западниками, и народниками, даже "социалистами". Но нигде не оставили ни скорлупы своей души, потому что оставить было нечего. Все их искусство всегда состояло в том, чтобы выждать потребный момент и как можно проворнее переодеться и загримироваться. Словом сказать, это вполне оголтелые, в нравственном отношении, люди, - люди, у которых что ни слово, то обман, что ни шаг, то вероломство, что ни поступок, то предательство и измена". Верой в русского человека полны строки Михаила Евграфовича: "Пускай вериги рабства - с каждым часом все глубже и глубже впиваются в его изможденное тело - он верит, что злосчастие его не бессрочно и что наступит минута, когда правда осияет его, наравне с другими алчущими и жаждущими. Да! Колдовство рушится, цепи рабства падут, явится свет, которого не победит тьма".

 

Часть 10

Лучшим лекарством от болезней Салтыков считал работу. Закончив "Пестрые письма", начал цикл фельетонов "Мелочи жизни". 20 августа редактору "Русских ведомостей" В.М.Соболевскому писатель отправил первую главу, затем вторую, сделав приписку: "… Я пользуюсь временным просветом, но, вероятно, скоро опять погружусь в мглу безмолвия".

В одном из фельетонов автор не смог пройти мимо того, что "… Леса наши гибнут, реки мелеют… Крестьяне год от года беднеют, помещики тоже; а рядом с этим всеобщим обеднением вырастают миллионы, сосредоточенные в немногих руках… Это уже мелочи горькие, но покуда еще никто не пугается; а когда наступит очередь до испуга, - может быть, дело будет непоправимо…"

Салтыков отводил решающую роль интеллигенции в прогрессе России. Однако и сама интеллигенция требовала защиты."Не будь интеллигенции, - он писал,-  мы не имели бы ни понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом образе. Остались бы "чумазые" с их исконным стремлением расщипать общественный карман до нитки. Идет чумазый, идет! Я не раз говорил об этом и теперь повторяю; идет, и даже уже пришел! Идет с фальшивою мерою, с фальшивым аршином и с неутолимою алчностью глотать, глотать, глотать… Интеллигенция наша ничего не противопоставит ему, ибо она ниоткуда не защищена и гибнет беспомощно, как былие в поле…"

Последними главами в "Мелочах жизни" стали"Читатель" и "Счастливец". Автор писал 24 февраля 1887 года М.М.Стасюлевичу: "Посылаю при сем заключительную главу "Мелочей". Очень возможно, что она покажется Вам нескладною, но прошу Вашего снисхождения. Во-первых, необходимо покончить с "Мелочами", во-вторых, вероятно, это последнее, что я пишу. Голова моя пропадает, болезнь идет cresendo, хотя, к сожалению, я не могу сказать, что вот-вот умру. Мученическая моя жизнь – вот и все".

На лето Елизавета Аполлоновна сняла дачу в отдалении от Петербурга близ станции Серебрянка Варшавского направления. Место глухое, дача холодная. Чувствуя скверно, Михаил Евграфович писал М.М.Стасюлевичу 3 июня 1887 года: "Целые дни сижу один, прикованный  к креслу, не выходя из своих двух комнат, потому что другие комнаты расположены на север и в них еще холоднее…"

Так уж природой устроено, чем больше немощь тела, тем яснее становится мозг. Еще в Висбадене Салтыков задумал написать что-то автобиографическое, но мысли тогда не шли. Полученное письмо от Н.А.Белоголового, подтолкнуло к работе, и уверил доктора: "У меня уже есть начатая работа… Но Вы, кажется, ошибаетесь, находя эту работу легкою. По моему мнению, из всех родов беллетристики это самый трудный…".

За короткий срок был готов последний большой труд писателя – "Пошехонская старина", мало походивший на автобиографический, а больше на мемуарный роман. Эту мысль автор изложил в подзаголовке: "… Автобиографического элемента в моем настоящем труде очень мало; он представляет собой просто-напросто свод жизненных наблюдений, где чужое перемешано со своим, а  в то же время дано место и вымыслу…"

Сделать бесплатный сайт с uCoz